Ему это кажется совершенно естественным: в случае "рекламаций" он может предъявить свидетельство о браке, составленное по полной форме. Законы Республики на его стороне. Позднее, в такси, Анна говорит ему: - В Нью-Йорке такси желтые, в Лондоне - черные, а в Париже - дурацкие. - Просто договариваться о цене нужно, когда садишься. - Но водители слепо нам верят. Мы даем им свой адрес, и они нас везут, как бараны. - Да, и нет никаких гарантий, что поездку оплатят. - Доехав до места, таксисты оборачиваются и смотрят на нас, как идиоты, как будто осознав, что мы можем сохранить денежки, просто-напросто сделав ноги. - С вас шестьдесят франков, пжалста, - говорит таксист, оборачиваясь: ему немного не по себе - ведь они наконец приехали. К чему нам продолжать жить? Каждый новый день заливает землю светом. Глаза, ослепленные бледным небом, ничего не различают. Птицы летают, собаки лают, мужья возвращаются домой. Каникулы в коме заканчиваются при ярком свете дня. Утро совсем желтое - цвета омлета с сыром. Не так уж и трудно выбраться из VIII округа. Их души держатся за руки. Они летят: наступил новый день. Марк умирает с голоду, хотя точно знает, что не сможет проглотить ни куска. У него даже голова не болит. И во рту полк солдат ночевал. Завтра - это поцелуй в шею. Капля дождичка на лбу. Завтра - это поехавший чулок и упавшая с плеча бретелька. Завтра - день вечного Великого поста. Завтра ночь пройдет в тишине. Возможно, что-нибудь завершит ее ударом бейсбольной биты. Впервые в жизни Марк согласен быть нормальным. Кстати, если усердно делаешь вид, что влюблен, на самом деле влюбляешься. Марк и Анна - мораль этой безнравственной истории. Все остальное - литература. Марк никогда больше не видел Жосса Дюмулена. Время от времени он даже спрашивает себя: "А был ли Жосс?.." Вот так Анна Марронье доставила мужа домой. Когда они легли, он произнес заключительную сентенцию: - Солнце завтра встанет, я - нет! Наутро их разбудил пылесос прислуги-португалки.
Вербье, 1991-1993
Автор выражает свою благодарность за неоценимую помощь и моральную поддержку при редактировании этой книги следующим диск-жокеям: Pat Ca$h (Chantier de La Defense) Philippe Corti (Le Sholmes) Sister Dimension (Le Boy) Laurent Gamier (Power Station) Albert Grintuch (Le Balajo) David Guetta (Le Queen) Hughes (Les Bains) Jacques Romenski и Jose Rubi-Lefort (Castel) Philippe Sellers (L'Infini's)
... Первый порыв - и мы
готовы идти за любой атлотой, если, конечно, она не дурнушка. Но как только
задумаешься да пораскинешь, что хорошо и что плохо,, что тебе больше
подходит, так в конце концов и не будешь больше делать глупостей! Вы ведь
еще подумаете, не правда ли, сеньор?.. В тот вечер это была просто шутка,
прихоть...
Фебрер энергично тряхнул головой. Нет, это не шутка и не прихоть. Он
любит Маргалиду, нежный Цветок миндаля, уверен в своей любви и пойдет за ней
куда угодно. Он хочет впредь действовать так, как ему диктует собственная
воля, без мелочных сомнений и предрассудков. Довольно ему быть их рабом.
Нет, никаких размышлений, ни малейшего раскаяния! Он любит Маргалиду и
просит ее руки с таким же правом, как и любой молодой мужчина на острове.
Вот и все.
Пеп, покоробленный этими словами, уязвленный в своих самых давних и
сокровенных взглядах, протестующе воздел руки, и вся его простая душа
отразилась в глазах, полных испуга и изумления.
- Сеньор!.. Сеньор!..
Он готов был призвать в свидетели господа бога, чтобы выразить свое
смущение и удивление. Такой, как Фебрер, хочет жениться на крестьянке из
Кан-Майорки!.. Нет, мир уже не тот: должно быть, перевернулись все законы,
словно море собирается затопить остров и миндаль отныне будет цвести на
волнах. Да представляет ли себе дои Хайме, что значит его желание?
Все почтение, накопившееся в душе крестьянина за долгие годы холопства
у знатной семьи, набожное преклонение перед ней, внушенное ему родителями,
когда еще в детстве он наблюдал приезды майоркинских господ, - все эти
чувства теперь воскресли и протестовали против такой нелепости, как против
чего-то несовместимого с человеческими обычаями и божественной волей. Отец
дона Хайме был человеком могущественным, из тех, кто сочиняет законы в
Мадриде; он даже жил в королевском дворце. Пеп все еще его видел мысленно
таким, каким тот представлялся ему в наивных детских..
