Чем больше мусора потребляешь тем меньше у тебя остается а чем больше у тебя есть тем больше потребляешь. Все галлюциногенные наркотики почита..
- Помилуйте, не беспокойтесь, У е мон каб? 3 Далеконько живете-с. - Не близко. Я хотел этой великолепной сценой начать эпоху нашего цветения и преуспеяния...
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Вы читаете «Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей», страница 4 (прочитано 5%)
Бегбедер Фредерик
Эта книга, написанная сыном секретаря жандармерии, весьма любопытна: в нее включены фотографии с видами Парижа, избавляющие автора от описаний (нужно признать, эти традиционные нагромождения «видов» еще со времен Бальзака порядком надоели читателям); действие начинается на Площади великих людей, в Пантеоне (то то будет доволен Патрик Брюэль! ), а затем происходит встреча, перевернувшая все: 4 октября 1926 года Андре Бретон подцепил на улице Лафайета прохожую по имени Надя, «вдохновенную и вдохновляющую натуру», которая на самом деле окажется потаскушкой и кокаинисткой, наделенной даром ясновидения, и кончит жизнь в сумасшедшем доме (настоящий рок н ролл, не правда ли?).
Это, конечно, не реализм, но тогда что же… может, СЮРРЕАЛИЗМ? Да неужели?! Бретон – основатель и одновременно диктатор сюрреализма – решил уничтожить «стиль», все, что приукрашивает реальное, ибо реальность внушает ему отвращение (после бойни 1914–1918 годов, этой «кровавой, грязной и бессмысленной клоаки»). Он хочет дать полную свободу всему, что творится в его голове влюбленного мужчины: он называет это «автоматическим письмом», но не спешите верить! Человек, который говорит «автоматическое письмо», имеет в виду вовсе не ту словесную диарею, не тот свободный поток интимных излияний, что вошел в моду в девяностых годах XX века, напротив, он охотно позволяет себе пространные рассуждения, искусно направляемые доктором Фрейдом. Да да, этот человек презирал психиатрию, но был буквально околдован психоанализом. Не будем забывать, что его книга начинается с вопроса «Кто я?». И вот доказательство того, что «автоматическое письмо» не так уж автоматизировано: Андре Бретон перепишет свой текст в 1963 году, то есть через тридцать пять лет после выхода этого сновидческого романа. Тот факт, что автор выпустил книгу в свободный полет, вовсе не означает, что он не может потом заново навести на нее лоск.
«Надю» можно читать и как автобиографическую балладу, и как любовный роман, еще более поэтичный, чем книги Мадлен Шапсаль. Но в то же время Бретон, подобно Спайдермену , ткет паутину совпадений; так восьмилетний ребенок напевает: «Надо надо надоело ело ело недоело». Постепенно начинаешь ощущать действительно сюрреалистическую сторону сущности парижских домов; Бретону удается открыть читателю внеординарную действительность. Великие книги, как и любовь, заставляют нас иначе смотреть на мир. Читать «Надю» – все равно что курить толстый косяк с «травкой», только первое занятие, в отличие от второго, вполне легально!
Главное, «Надя» напоминает нам, что нынешняя свара между адептами самофиксации и свободной фантазии – не новость, ибо таковая уже имела место в двадцатых годах прошлого века… Отсюда следует одно из двух: либо сегодняшние писатели отстали от времени, либо Бретон на 80 лет предвосхитил свое. Он понял, что реальная действительность – это место, где писателям тесно.
... - Если вы так судите, с вами, конечно, и толковать невозможно. А
вы должны понять, что ум русского ученого есть плодородная нива, в эту ниву
бросают семена, состоящие из летописей, архивных бумаг и иностранных
сочинений; семена пускают ростки и в урочное время приносят обильные плоды.
Но так как ячмень родит ячмень, а пшеница - пшеницу, то и плод, вырастающий
на умственной ниве, представляет самое полное сходство с тем зерном, из
которого он возник. Ученый, поглотивший летопись, производит куски летописи,
а ученый, преодолевший груду немецких книг, порождает куски этих книг в
более или менее верном переводе на отечественный язык. - К сожалению, ни
сырым ячменем, ни сырою рожью, ни сырою пшеницею нельзя питаться; посылать
зерновой хлеб за границу для того, чтобы его там превращали в печеный хлеб и
потом возвращали нам для потребления, также считается не совсем удобным; на
этом основании промышленность наша в отношении к хлебу и даже к некоторым
другим веществам имела неосторожность изменить своему основному принципу и
нарушить, таким образом, драгоценную цельность нашего народного духа; у нас
не только сеют и жнут хлеб, но даже мелют и пекут его; у нас не [только]
производят лен и коноплю, но даже и ткут холстину. Такой лукавый пример
нашей промышленности не подействовал развращающим образом на важнейшие
отправления нашей умственной жизни: ученые строго выдерживают свой характер
и производят одно сырье; если публика, для которой, по-видимому,
предназначаются эти продукты, находит их неудобоваримыми, то в этом уже
виновата сама публика. Пусть она покается, пусть исправится и переродится, и
тогда пойдет все превосходно, потому что "Ученые записки Академии наук"
будут читаться нарасхват, а "Отечественные записки" и "Русский вестник"
будут ежедневно выслушивать от самой публики строгие замечания за
легкомысленность тона и за неумеренную живость изложения...
