За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
Получившие титулку делались послушниками, дьячками, сторожами церковными и консисторскими писцами; но наполовину шатались без определенных занятий по епархии, не зная, куда деться со своим..
Я, как и вы, чувствую безмерное одиночество и тревогу за все то, что вижу в этом мире. Наверное, и вы искали единственную великую любовь своей жизни. Искал ее и я - искал и нашел...
Вы читаете «Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей», страница 11 (прочитано 15%)
Бегбедер Фредерик
Трудно даже представить себе, каким триумфальным успехом увенчалась эта книга сразу после выхода. Бернанос, работавший страховым агентом, совсем как Кафка (только в Бар ле Дюке, что не так шикарно, как Прага), мгновенно сделался звездой в национальном масштабе.
Судите сами: он рассказывает историю Мушетты, молоденькой провинциалочки из Па де Кале, забеременевшей от некоего маркиза. Поскольку маркиз не желает признавать ребенка, она убивает своего соблазнителя, затем лишается ребенка. Уж не одержима ли она дьяволом? Появляется деревенский кюре, аббат Дониссан; он встречает Сатану (переодетого вполне симпатичным конским барышником, ибо в те времена Дьявол еще не принял облик Мерилина Мэнсона) и предлагает ему свою собственную душу в обмен на спасение от вечного проклятия души Мушетты (я, конечно, упрощаю, да простит меня святой Бернанос!). И все это воплощено в стиле одновременно и насыщенном, и одухотворенном, в полном смысле этих слов. В стиле… сверхъестественном, как называет его Поль Клодель (другой исступленный мистик) в письме, адресованном автору: «Самое прекрасное – это мощное ощущение сверхъестественного, не в смысле внеестественного, но естественного в выдающейся степени». Я ожидал занудного чтива про сутаны, а нашел мистическое сказание, поистине фаустовский экстаз, захватывающую религиозную легенду; сценарий по такому сюжету нужно было доверить не Морису Пьяла, а Мартину Скорсезе!
И потом, как не восхититься первой фразой этого романа: «Вот он, тот вечерний миг, который так любил Поль Жан Туле , вот он, горизонт, что меркнет, пронизанный струящимся безмолвием…» Не правда ли, это в высшей степени современно и смиренно – начать книгу с цитирования собрата по перу?! Вы можете представить себе Пруста, начинающего свои «Поиски» фразой «Я долгое время ложился в постель засветло, чтобы почитать Сент Бёва»? (Правда, требовать от него такого подвига – это уж слишком!)
Прочтите этот сатанинский и мрачный роман; даже если временами он кажется чересчур напыщенным, он увлечет вас не меньше, чем Стивен Кинг, только написанный в стиле какого нибудь Гюисманса , одуревшего от ЛСД, или, как весьма тонко заметил Рено Матиньон, в стиле «симуляции безумия». Бернанос был переполнен энтузиазмом подозрительности, энергией сомнения: в начале жизни он был роялистом, затем антифранкистом, затем участником Сопротивления, а после войны стал антиголлистом. Трижды он отвергал присуждаемый ему орден Почетного легиона. Ну как же не восторгаться этим автором, скорее НРБ, чем НРФ! Он хотел спасти не только свою душу, но и души остальных: если уж страдать, то страдать по крупному. «Ибо твоя боль бесплодна, Сатана!» Мне кажется, возглас этот достаточно ясно отражает тоскливый настрой обитателей нашей планеты, приунывших с тех пор, как им объяснили, что Бог умер, а вместе с ним и Ницше: им уже надоела бесплодная боль.
Мне, конечно, стыдно говорить о Сатане так коротко: вдруг он возьмет да испепелит меня прямо посреди этой книжки, в тот миг, когда я только только соберусь заорать: «А твоя мать – сосалка в аду, ха ха ха!» Или отвернет мне башку напрочь…
... Но в моей охотничьей сумке было
вдоволь еды, а старый дом мог вполне послужить мне приютом, если он вообще
требуется в теплую и сухую ночь в горах Сьерра Невады, где можно без всяких
одеял отлично выспаться на ложе из сосновой хвои. Я люблю одиночество, мне
нравятся летние ночи, и потому я без особых колебаний решил разбить здесь
лагерь. До наступления темноты у меня уже готова была в углу комнаты постель
из веток и листьев, а на огне жарился перепел. Из разрушенного очага тянуло
дымом, пламя мягко освещало комнату. Сидя за скромным ужином из дичи и
допивая остатки вина, которым мне, за неимением воды, весь день пришлось
утолять жажду, я наслаждался довольством и покоем, какие не всегда
доставляет нам даже более изысканный стол и комфортабельное жилище.
И тем не менее что-то было не так. Я ощущал довольство и покой, но не
чувствовал себя в безопасности. Я поймал себя на том, что чаще, чем нужно,
посматриваю на пустые проемы окна и двери. Глядя в черноту ночи, я не мог
избавиться от какой-то непонятной тревоги. Воображение мое наполняло мир,
лежащий за пределами хижины, враждебными мне существами реальными и
сверхъестественными. Самыми главными среди них были медведь гризли, который,
как я знал, все еще встречается в тех местах и призраки которых, как я имел
все основания думать, едва ли можно было здесь встретить. К сожалению, наши
чувства не всегда считаются с теорией вероятности, и меня в этот вечер
одинаково страшило как возможное, так и невозможное.
Каждый, кому приходилось когда-либо бывать в подобной обстановке,
вероятно, замечал, что по ночам боязнь действительной и воображаемой
опасности не так велика под открытым небом, как в доме с распахнутой дверью.
Я понял это, когда лежал на постели из листьев в углу комнаты, следя за
медленно догорающим огнем. И как только в очаге угасла последняя искра, я,
схватив лежавшее рядом ружье, направил дуло на теперь уже совершенно
невидимый дверной проем...
