Быть щедрым и
не мудрить. Ты точно влюблен, когда начинаешь выдавливать зубную пасту на
другую, не свою щетку.
Я узнал главное - чтобы стать счастливым, надо пережить состояние ужасной
несчастливости. Если не пройти школу горя, счастье не может быть прочным.
Три года живет та любовь, что не штурмовала вершины и не побывала на дне,
а свалилась с неба готовенькая. Любовь живет долго, только если каждый из
любящих знает ей цену, и лучше расплатиться авансом, не то предъявят счет
апостериори. Мы оказались не готовы к счастью, потому что были не приучены
к несчастью. Нас ведь растили в поклонении одному богу - благополучию.
Надо знать, кто ты есть и кого ты любишь. Надо завершиться самому, чтобы
прожить незавершенную историю.
Я надеюсь, что лживое название этой книги вас не слишком достало: конечно,
любовь живет вовсе не три года; я счастлив, что ошибся. Подумаешь - книга
опубликована в издательстве "Грассе", это не значит, что в ней написана
непременно правда.
Я не знаю, что готовит мне прошлое (как говаривала Саган), но иду вперед,
трепеща от ужаса и восторга, потому что выбора у меня нет, вперед, не так
беспечно, как прежде, но вперед, несмотря - вперед, вопреки - вперед, и
клянусь вам, это прекрасно.
Мы любим друг друга в прозрачной воде безлюдной бухточки. Танцуем на
верандах. Обнимаемся на углу плохо освещенного переулочка, потягивая
"Маркес де Касерес"["Маркес де Касерес" - испанское вино]. И все время
едим. Вот она наконец, настоящая жизнь. Когда я попросил Алису выйти за
меня замуж, она дала мне ответ, полный нежности, романтики,
проницательности, красоты и теплоты:
- Нет.
Послезавтра будет ровно три года, как я живу с ней.
VII
День Х-1
Неотвратимо светит солнце.
... О моя дорогая сестра! Как я чувствую цену этой женской ласки! Да благословит тебя бог, и пусть черные страницы начала твоей жизни, страницы, на которых вписано мое имя, - сменятся радостной повестью счастья! Только пусть эта повесть не будет похожа на утомительное повествование миссис Гей. Звонок! Наконец-то! Это она; она придет, внесет в мою темную и душную комнату запах свежести, нарушит ее молчание тихою, ласковою речью и осветит ее своею красотою.
II
Я не помню своей матери, а отец умер, когда мне было четырнадцать лет. Мой опекун, дальний родственник, перевел меня в одну из петербургских гимназий; через четыре года я кончил в ней курс. Я был совершенно свободен; опекун, человек, занятый своими огромными делами, в своих заботах обо мне ограничивался только выдачей мне денег, в количестве, по его мнению, необходимом для того, чтобы я не бедствовал. Это был не очень большой доход, но совершенно избавлявший меня от забот о куске хлеба и позволивший мне выбрать себе дорогу. Выбор был сделан давно. Лет четырех я любил больше всего на свете возиться с карандашами и красками, а к концу курса в гимназии рисовал уже очень порядочно, так что без всяких затруднений поступил в Академию художеств. Был ли у меня талант? Теперь, когда я уже никогда не подойду к холсту, я, кажется, могу беспристрастно взглянуть на себя как на художника. Да, у меня был талант. Я думаю так не по отзывам товарищей и знатоков, не по быстроте, с какою я прошел курс академии, а по тому жившему во мне чувству, которое являлось всякий раз, когда я начинал работать. Тот, кто не художник, не может испытать тяжелого и сладкого волнения, с каким первый раз приступаешь к новому холсту, чтобы начертить на нем свое создание. Тот, кто не художник, не может испытать забвения всего окружающего, когда дух погружен в образы... Да, у меня был талант, и я вышел бы недюжинным живописцем...
