Даже упоминание его в художественной литературе было запрещено. Наши корабли мира патрулировали тридцатый и сто семьдесят пятый градусы...
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
"Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города...
Иногда мы нарочно играем в зануд. Она говорит мне:
- Ладно, схожу-ка я в магазин... Скоро вернусь...
Я отвечаю:
- А потом пойдем гулять...
- Собирать розмарин...
- Обедать на пляже...
- Покупать газеты...
- Ничего не делать...
- Или покончим с собой...
- На Форментере - умереть красиво можно только одним-единственным способом
- упасть с велосипеда, как певица Нико[В то время, когда была прожита эта
книга, Жан-Эдерн Алье еще не последовал ее примеру... (Прим. авт.)].
Если мы шутим на эту тему, говорю я себе, значит, все еще не так страшно.
Напряжение возрастает. Через четыре дня будет ровно три года, как я живу с
Алисой.
V
День X - 3
С Алисой мы занимаемся любовью не так часто, зато все лучше и лучше. Я до
квадратного сантиметра знаю ее излюбленные местечки. Она закрывает мне
глаза. Раньше она кончала через раз, теперь - не пропускает ни разу. С
обеда до вечера она не мешает мне писать. Пока я работаю, жарится на
солнышке на пляже. Возвращается к шести, и я готовлю ей ледяной коктейль.
Проверяю, везде ли одинаково хорош ее загар. Пью сок ее грейпфрутов. Она
сосет меня, потом я ей вставляю сзади. После этого она через мое плечо
читает написанное и просит убрать "вставляю сзади". Я уступаю, пишу "беру
ее", а когда она отворачивается, делаю одну маленькую операцию на своем
"Макинтоше". Такова цена изящной словесности, История Литературы - длинная
цепь предательств, надеюсь, Алиса меня простит.
Я не хочу дочитывать "Ночь нежна"; у меня какое-то нехорошее предчувствие:
по-моему, не все ладно у Дика Дайвера с Николь. Я слушаю "Крейцерову
сонату" и вспоминаю одноименный роман Толстого. Обманутый муж убивает
жену. Скрипка и фортепьяно Бетховена навеяли ему этот дуэт.
... Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом. - Я, возможно, знаю о вас больше, чем вы сами, - бросает она, выходя из комнаты.
По телефону я, как мог, успокоил всех, кто тревожился обо мне, друзей и близких. Я и не думал, что их так много. Большинство из них обращались ко мне, только когда им надо было что-нибудь бесплатно отксерить. Медсестра принесла мне ужин. Как они могут говорить о "больнице с человеческим лицом", если пичкают; едой, от которой отказалась Международная Амнистия? Позже вечером я позвонил, чтобы медсестра унесла переполненную мочой "утку", с которой я не знал, что делать. Как все прикованные к постели, я ненавижу эти, интимные отношения с женщиной, которую я едва знаю. Даже моя мать, пока была жива, не видела ничего подобного, и мой случайные парижские подружки никогда не слышали, даже как я чихаю. - Не смотрите телевизор слишком поздно, а то мне придется прийти его выключить. - Вы слишком серьезно играете свою роль" мадам... мадам... - Жанин. - Благодарю вас за все, что вы для меня сделали, мадам Жанин, но телевизор усыпит меня гораздо быстрее, чем ваши таблетки. К тому же у меня ощущение, что я выспался на десять лет вперед. Она поворчала немного, я улыбнулся в ответ. Внезапно я осознал, что она порхает вокруг меня с самого утра, без сна и отдыха. - Я сидела с вами всю предыдущую ночь, пока вы были в коме. У нас маленькая больница, господин Обье, одна моя коллега больна, другая в отпуске. Если бы прошлой ночью вы болтали поменьше... Я не успел спросить, что она имела в виду, как она уже исчезла за дверью, бросив на меня хитрый взгляд. Сколько себя помню, мне никто не говорил, что я разговариваю во сне, - ни в пансионе, ни в моей холостяцкой берлоге, куда я иногда приводил страдающих бессонницей красавиц. В течение этих ужасных часов у меня в голове, должно быть, хороводом кружились кошмары...
