Как угодно. Глафира Фирсовна. Ну, что ваш плезир-то? Михевна. Как, матушка, изволили сказать? Не дослышала я...
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Ты — новость номер один, Генри. Так что, уж пожалуйста. Дохода от подскочивших продаж хватит вашей дочке до окончания колледжа, если только ты тоже немного поднажмешь со своей стороны...
Если это и не называется счастьем, то, во всяком случае, очень на него
смахивает: мы лакомимся местной ветчиной на пляже, вода теплая, Алиса
загорела, и глаза у нее стали совсем зелеными. После обеда мы ложимся
вздремнуть. Я слизываю морскую соль с ее спины. Сна у нас ни в одном
глазу. Пока мы занимаемся любовью, Алиса мне перечисляет, сколько парней в
Париже умоляли ее бросить меня. А я подробно рассказываю вчерашний
эротический сон. Почему у всех женщин, которых я люблю, такие холодные
ноги?
Жан-Жорж с Матильдой присоединяются к нам перед ужином. Вид у них очень
влюбленный. Они успели выяснить, что оба потеряли в этом году отцов.
- Но для меня это тяжелее, потому что я женщина, - вздыхает Матильда.
- Терпеть не могу женщин, влюбленных в своих отцов, особенно в покойных, -
говорит Жан-Жорж.
- Не влюблены в своих отцов только фригидные женщины и лесбиянки, -
уточняю я.
Алиса и Матильда танцуют вдвоем - ни дать ни взять, две
сестрички-кровосмесительницы. Хорошо, мы не успели ничего испортить,
расстаемся с сожалением и отыгрываемся каждый у себя в комнате.
Перед тем, как уснуть, я совершаю наконец революционный поступок - снимаю
часы. Чтобы любовь жила вечно, достаточно забыть о времени. Это
современный мир убивает любовь. Может, тут нам и поселиться? Здесь все
недорого. Я буду посылать статьи в Париж по факсу, возьму аванс в
нескольких издательствах, время от времени можно проворачивать рекламную
кампанию через Интернет...
И будем мы подыхать со скуки.
Черт, опять эта тревога. Я чую близкую опасность. Я сам себе осточертел.
Вот бы кто-нибудь сказал мне, чего я хочу. Никуда не денешься, временами
наша страсть становится нежностью. Неужели механизм опять запущен? Надо
восполнять эндорфины. Я люблю ее - и все-таки боюсь, как бы мы не
заскучали.
...
С этим не согласились другие. "Вы,— говорят,— односторонним образом смотрите на дело. Если бы только секта, это бы еще ничего. Но государственные доходы уменьшаются — это другое дело. Вот именно с этой стороны и надобно принять меры. Думать они пусть думают, что хотят, но чтобы вреда государству от этого не было. Меры принять надобно, это так. Только не против сектантов меры надобно принять, а против тех, которые целыми селами и уездами отказываются от употребления водки, будь они сектанты или не сектанты, все равно".
Я, присмотревшись к членам и увидев, что они люди снисходительные, даже с простым человеком грубо не обходятся. Все так гуманно рассуждают, осмелился в их разговор свое слово вставить: надеялся, что не примут в обиду. "Как же,— говорю,— меры будут принимать? Не зазорно ли будет насильно людям водку в рот лить? Кабы дурное что они делали, можно власть употребить. А то за непитие наказывать — можно ли это?"
Точно, не обиделись. Ласково мои слова приняли, однако не согласились.
— Вы,— говорят,— совершенно ошибаетесь. Мы никак не полагаем, чтобы именно за непитие, по вашим словам, наказывать. Наказание не за то должно быть, а за беспорядки. Этого не может быть, чтобы нельзя было тут беспорядков найти.
— Как же,— говорю я,— вы беспорядки найдете? Беспорядки больше в хмелю делаются. Без пьянства смертоубийств не будет, потому что драки в хмелю происходят. Когда пьяниц не будет, ни воров, ни грабителей не будет.
— Это вы опять не то говорите,— отвечают мне.— Вы говорите о преступлениях, а мы говорим о беспорядках. Преступления уголовная палата судит; ей точно дела меньше будет. А беспорядков нечего до уголовного суда доводить. За беспорядками должна полицейская власть смотреть. Она сама с ними управится. Зачем уголовное наказание? Исправник отечески посечет — и того довольно...
