- Да, сударь, - отвечал он, - я потерял самое драгоценное в жизни - я потерял отчизну... - Отчизну?.. - Да, отчизну! вы видите ее развалины...
Indeed, Maisie rather liked the unwonted sense of space and freedom which was given by this easy access to the world without; and, as the windows were secured by great shutters ..
— Над морем воссияй . Слышал он этот вздор, и не раз. Впервые еще в Пассейике. Как поразительно он переменился с тех пор! Ему казалось, что верхняя его половина уходит в звездную тверд..
Запах сосен. Пение сверчков. Пугливые ящерицы. Овечки: ме-е-е!
- Ме-е-елочные вы, - осуждаю я их.
Красное солнце. Gambas a la plancha. Vamos a la playa[Креветки на блюде.
Идем на пляж {исп.)]. Звезды на небе. Джин con лимон. Я искал покоя, так
это здесь, где слишком жарко, чтобы писать длинные фразы. Можно быть на
каникулах не только в коме. Море полно воды. Небо в непрерывном движении.
Звезды падают. Дышать воздухом - занятие на полный рабочий день, всегда бы
так.
Это история про парня, который уезжает один-одинешенек на остров, чтобы
дописать книгу. Жизнь у парня сумасшедшая, и ему странно оказаться наедине
с собой, на лоне природы, без телевизора, без телефона. В Париже он вечно
спешит, такой весь из себя энергичный, а здесь сидит весь день на одном
месте, по вечерам прогуливается, всегда один. Барнабут во Флоренции,
Байрон в Венеции, панда в Венсеннском зоопарке - вот его образцы для
подражания. Единственный человек, с которым он здоровается, - официантка
из "Сан-Франческо". Парень носит черную рубашку, белые джинсы и
итальянские шузы. Пьет пастис и джин с лимоном. Трескает чипсы и
тортильяс. Слушает только одну пластинку: "Крейцерову сонату" в исполнении
Артура Рубинштейна. Вчера, говорят, кто-то даже видел, как он аплодировал
голу французов в матче Франция-Испания, что бестактно, но требует
мужества, если ты в бистро единственный француз, в Испании, в порту. Если
бы вы встретили этого парня, вы бы наверняка подумали: "Что, спрашивается,
забыл этот придурок в Фон-да-Пепе не в сезон?" Мне это немного обидно
ввиду того, что парень-то - я. Так что полегче на поворотах, спасибо. Я -
отшельник, улыбающийся теплому ветерку.
Через неделю будет ровно три года, как я живу с Алисой.
...
Как мы все уселись на трех квадратных саженях, я теперь уже не понимаю, только всем было место: кому на диване, кому на окошке, кому на столе, кому на полке; на одних вольтеровских креслах сидели, мне кажется, три человека! Вот на столе уже уставлены огромный пирог, огромный сыр, бутылки и, разумеется, череп — для того, чтоб наше пиршество больше приближалось к лукуллову. Двенадцать трубок закурились в торжественном молчании: но едва деревянные часы продребезжали полночь, мы чокнулись стаканами и прокричали "ура" Новому году. Правда, шампанское было немножко тепло, а горячий пирог был немножко холоден, но этого никто не заметил.
Беседа была веселая. Мы только что вырвались из школьного заточения, мы только что вступали в свет: широкая дорога открывалась перед нами — простор молодому воображению. Сколько планов, сколько мечтаний, сколько самонадеянности и — сколько благородства! Счастливое время! Где ты?..
К тому же мы были люди важные: мы уже имели наслаждение видеть себя в печати — наслаждение, в первый раз неизъяснимое! Уже мы принадлежали к литературной партии и защищали одного добросовестного журналиста против его соперников и ужасно горячились. Правда, за то нам и доставалось. Сначала раздаватели литературной славы приняли было новых авторов с отеческим покровительством: но мы в порыве беспристрастия, в ответ на нежности, задели всех этих господ без милосердия. Такая неблагодарность с нашей стороны чрезвычайно их рассердила. В эту позорную эпоху нашей критики литературная брань выходила из границ всякой благопристойности: литература в критических статьях была делом совершенно посторонним: они были просто ругательство, площадная битва площадных шуток, двусмысленностей, самой злонамеренной клеветы и обидных применений, которые часто простирались даже до домашних обстоятельств сочинителя; разумеется, в этой бесславной битве выигрывали только те, которым нечего было терять в отношении к честному имени. Я и мои товарищи были в совершенном заблуждении: мы воображали себя на тонких филос..
