Ну почему я не имею права жить как все?
Почему вместо простого счастья, которым меня поманили, мне достались одни
сложности и раздрай?
Я мертвый человек. Я просыпаюсь утром, и мне нестерпимо хочется одного -
спать. Я одеваюсь в черное: ношу траур по себе. Траур по человеку, которым
не стал. Я шагаю, как автомат, по улице Искусств - по улице, где умер
Оскар Уайльд, совсем как я. Иду в ресторан, где ничего не ем. Метрдотели
обижаются, что я не притрагиваюсь к блюдам. А вы много видели мертвецов,
которые доедают горячее и облизываются? То есть все, что я пью, я пью
натощак. Что хорошо: быстро пьянею. Что плохо: наживаю язву желудка.
Я больше не улыбаюсь. Это выше моих сил. Я умер и похоронен. У меня не
будет детей. Мертвецы не производят на свет потомства. Я мертвец,
пожимающий руки знакомым в кафе. Очень общительный мертвец и очень
замерзший. Я, наверно, самый грустный человек, которого я встречал на
своем веку.
Зимой в Париже, когда температура падает ниже нуля, человеку позарез нужны
зальчики в глубине кафе, где свет горит всю ночь. Там, забившись в стадо,
чтобы никто не видел, можешь наконец начать дрожать.
V
Срок годности
Можно быть высоким брюнетом и плакать. Для этого достаточно вдруг
обнаружить, что любовь живет три года. Узнать подобную истину пожелаю и
злейшему врагу (это фигура речи - врагов у меня не имеется). У снобов нет
врагов, потому-то они обо всех и злословят: пытаются их заиметь.
У комара век-один день, у розы-три. У кошки век тринадцать лет, у любви -
три года. И ничего не попишешь. Сначала год страсти, потом год нежности и,
наконец, год скуки.
В первый год говорят: "Если ты уйдешь, я ПОКОНЧУ с собой".
На второй год говорят: "Если ты уйдешь, мне будет больно, но я выживу".
На третий год говорят: "Если ты уйдешь, я обмою это шампанским".
Нам кажется, что в отношении к Гончарову, более чем в отношении ко всякому другому автору, критика обязана изложить общие результаты, выводимые из его произведения. Есть авторы, которые сами на себя берут этот труд, объясняясь с читателем относительно цели и смысла своих произведений. Иные и не высказывают категорических своих намерений, но так ведут весь рассказ, что он оказывается ясным и правильным олицетворением их мысли. У таких авторов каждая страница бьет на то, чтобы вразумить читателя, и много нужно недогадливости, чтобы не понять их... Зато плодом чтения их бывает более или менее полное (смотря по степени таланта автора) согласие с идеею, положенною в основание произведения. Остальное все улетучивается через два часа по прочтении книги. У Гончарова совсем не то. Он вам не дает и, по-видимому, не хочет дать никаких выводов. Жизнь, им изображаемая, служит для него не средством к отвлеченной философии, а прямою целью сама по себе. Ему нет дела до читателя и до выводов, какие вы сделаете из романа: это уж ваше дело. Ошибетесь - пеняйте на свою близорукость, а никак не на автора. Он представляет вам живое изображение и ручается только за его сходство с действительностью; а там уж ваше дело определить степень достоинства изображенных предметов: он к этому совершенно равнодушен. У него нет и той горячности чувства, которая иным талантам придает наибольшую силу и прелесть. Тургенев, например, рассказывает о своих героях как о людях близких ему, выхватывает из груди их горячее чувство и с нежным участием, с болезненным трепетом следит за ними, сам страдает и радуется вместе с лицами, им созданными, сам увлекается той поэтической обстановкой, которой любит всегда окружать их... И его увлечение заразительно: оно неотразимо овладевает симпатией читателя, с первой страницы приковывает к рассказу мысль его и чувство, заставляет и его переживать, перечувствовать те моменты, в которых являются перед ним тургеневские лица. И пройдет много времени, - читате..
