Зная название всех наиболее известных сочинений на отечественном языке, он только из некоторых читал отрывки, а большей части совсем не читал...
Your mind? --Your mind is water through an April night, A cherry-branch, plume feathery with its white, A lavender as ..
. - произнес он. - Впрочем - это правда. Но все-таки остается вопрос, почему нельзя такой женщины любить страстно, почему нам всем, более или менее, нужны болезнь и страдание?..
Не буду больше морочить вам голову: я и есть мой главный герой.
Все, что обычно со мной происходит, - так, семечки. Никто от этого не
умирает. Например, ноги моей никогда не было в Сараево. Мои драмы
разыгрываются в ресторанах, ночных клубах и квартирах с лепниной. Самая
большая трагедия, которую мне пришлось в последнее время пережить, - меня
не пригласили на чествование Джона Гальяно. И вдруг на тебе: ни с того ни
с сего я подыхаю, до того мне плохо. Я помню время, когда все мои друзья
пили горькую, потом - ширялись, потом - женились, а теперь вот пошел
период, когда все разводятся, перед тем как подохнуть. А происходит это,
между прочим, в самых веселых местах, здесь, например, на Красном Парусе,
пляже в Сен-Тропе, жара, евроданс на стойке бара, чтобы освежить
люмпен-кисок в бикини, их поливают "Кристал Рёдерером" за миллион старыми
0,75 л, а потом обсасывают им пупки. Во всех углах вымученно хихикают.
Утопиться бы в море, но слишком много народу катается на водных лыжах.
Как же я допустил, чтобы показуха до такой степени подмяла мою жизнь?
Часто говорят: "Надо спасать лицо". А я говорю, лицо надо убивать, только
так и спасетесь сами.
IV
Самый грустный человек, которого я встречал на своем веку
Есть зимой в Париже такие места, где как-то особенно холодно. Сколько ни
пей крепких напитков, кажется, будто пурга насквозь продувает бары.
Надвигается ледниковый период. Даже в толпе пробирает колотун.
Я все делал правильно: родился в хорошей семье, учился в лицее Монтеня,
потом в лицее Людовика Великого, получал высшее образование в институтах,
где вращался среди интеллигентных людей; я приглашал их потанцевать,
находились и такие, что давали мне работу; я женился на самой красивой из
всех моих знакомых девушек. Почему же здесь так холодно? В какой момент я
дал промашку? Я ведь хотел только доставить вам удовольствие, а мне не так
уж трудно было соответствовать.
... Я упоминаю о них только потому, что так было. Я обогнул пятна крови, пересек бульвар и вошел в парк. Справа, за оголившимися кустами сирени, снежный наст был порушен. Вечерами в непроглядной тьме мы со Стефани там обнимались, ласкались, я запускал руки под ее енотовую шубку, под свитер, под юбку, мы целовались без удержу - подростки они и есть подростки. Ее енотовая шапка с хвостом сползала на затылок. Она распахивала отдающую мускусом шубу, я прижимался к ней поплотнее. На подходе к школе мне пришлось набавить шагу, чтобы проскочить до последнего звонка. Дома меня строго предупредили: никаких неприятностей с учителями, никаких вызовов к директору - не то сейчас время. Так что правил я не нарушал, хотя уроками манкировал. При том что все деньги, какие мне удавалось раздобыть, тратил в книжном магазине Хаммерсмарка. Я прочел "Манхэттенскую переправу" [роман Джона Дос Пассоса (1896-1970)], "Огромную камеру" [основанный на автобиографическом материале роман Эдуарда Э.Каммингса (1894-1962)], "Портрет художника" ["Портрет художника в юности" - роман Джеймса Джойса (1882-1941)]. Был членом Cercle Francais [французского кружка (фр.)] и Дискуссионного клуба старшеклассников. Сегодня в клубе предполагали обсудить, правильно ли поступил фон Гинденбург, поручив Гитлеру формирование нового правительства. Но теперь я не мог больше посещать заседания клуба: после школы я работал. На этом настоял отец. После уроков по дороге на работу я зашел домой перехватить кусок хлеба с висконсинским сыром и посмотреть, не проснулась ли мама. Перед смертью ей давали сильные снотворные, и с ней почти не удавалось поговорить. У ее изголовья стояла высокая квадратной формы бутылка с прозрачно-красным нембуталом. Цвет его не менялся - казалось, он никогда не замутится. Мама уже не могла сесть, чтобы ей помыли голову, и волосы ее были коротко острижены. От этого казалось, что черты ее лица заострились, губы стянулись. Дыхание у нее было хриплое, сухое, затрудненное. Шторы приподняли до половины. По их низу шли обшитые белой бахромой фестоны. Лед на улицах был грязно-серого цвета. У деревьев высились сугробы. Стволы мертвенно чернели. Ограждавшая их от зимы шершавая, точно крокодилий панцирь, кора собирала на себе всю копоть...
