Разве это трудно понять?" Коршун приземлился на тихий пляж. "На год дальше от детства? Это что-то непохоже на взросление!" Он поднялся в воздух и исчез...
В этих сонных городках Канзаса человеческая жизнь часто ни с того ни с сего становится тяжелой и безотрадной. Почему так получается, никто не знает...
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Эта наша встреча открыла мне одну вещь: оказывается, лучшее, что
можно сделать на похоронах, - влюбиться.
Это была подруга какой-то кузины. Она познакомила меня со своим мужем
Антуаном - симпатичным малым, пожалуй, даже слишком. Когда Алиса целовала
меня в мокрые щеки, она поняла, что я понял, что она видела, что я видел,
что она смотрела на меня так, как она смотрела. Никогда не забуду первое,
что я ей сказал:
- Мне нравится костное строение твоего лица.
У меня было время разглядеть ее как следует. Молодая женщина двадцати семи
лет от роду, просто красивая. Взмах ресниц. Смех надутыми губками, от
которого сердце так и прыгает в грудной клетке, ставшей вдруг слишком
тесной. Ускользающий взгляд, рассыпанные волосы, крутой изгиб внизу спины,
ослепительные зубки - чудо. Маугли Кардинале в "Книге Леопарда"[Намек на
мультфильм Диснея "Книга Джунглей" и актрису Клаудию Кардинале в фильме
Висконти "Леопард"]. Бетти Пейдж, вытянутая на метр семьдесят семь.
Сумасбродка успокаивающего действия. Безмятежная стерва,
тихоня-бесстыдница. Подруга, врагиня.
Как же я не встречал ее раньше? Какого черта я был знаком со столькими
людьми, если эта девушка не входила в их число?
На церковной паперти была холодина. Сами понимаете, о чем я, - да-да, ее
соски твердели под черным облегающим свитерком. У нее были грудки,
возведенные в систему. По-детски чистое лицо будто не имело ничего общего
с чувственным телом. Как раз в моем вкусе, больше всего на свете люблю
контрасты: ангельское личико на теле блудницы. У меня дихотомические
критерии.
В ту самую минуту я понял, что все на свете отдам, лишь бы быть допущенным
в ее жизнь, в ее мысли, в ее постель, да что там - во все. До ипостаси
страуса эта девушка была громоотводом: если любовь с первого взгляда -
удар молнии, то она ее притягивала.
... При мысли о неодобрении, которое с таким отчаянием противопоставила ему она, он испытывал какое-то смутное отчаяние. Хранить верность - вот что от него требовалось: держать эту прохладную руку, которая проведет его неподражаемо извилистым путем до того места, где она исчезнет и оставит его одного. Но ему было трудно не допытываться, чья же это рука. Так оно всегда и было. Об этой руке он и думал, о той, которая ее ему протянула, а не о маршруте. Вот в чем, без сомнения, его ошибка. Вновь собирая листы - а она теперь следила за ним любопытным взором, - он не мог удержаться от чувства, что с нею этой неудачей связан. Не вполне понятно, почему. Он словно дотронулся до нее через пустоту, какое-то мгновение ее видел. Когда? Только что. Он видел, кто она такая. Это его отнюдь не приободрило; скорее, положило всему конец. <Ладно, - сказал он себе, - если не хочешь, я отступаюсь>. Он отступался, но на словах, глубоко интимных словах, которые, по правде, не предназначались напрямую ни ей, ни, тем паче, ее секрету. Метил в нечто другое, более близкое, что он знал и с чем, казалось, в радостной свободе когда-то жил. Он был удивлен, открыв, что это, возможно, ее голос. Именно голос этот и был ему доверен. Какая поразительная мысль! Он придвинул листы и написал: <Тебе доверен голос, а не то, что он говорит. То, что он говорит, - накопленные и переписанные тобой, чтобы воздать им должное, секреты, - ты должен, невзирая на все попытки тебя соблазнить, мягко вернуть к молчанию, которое поначалу у них почерпнул>. Она спросила, что он написал. Но как раз это она и не должна была слышать, они не должны были слышать вместе.
* Он украдкой за ней наблюдал. Возможно, она и говорила, но на лице у нее - ни следа благожелательности к тому, что она говорит, ни малейшего согласия говорить, едва живое утверждение, едва бормочущее что-то страдание. Ему хотелось бы иметь право сказать ей: <Перестань говорить, если хочешь, чтобы я тебя услышал>...
