Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Всякий раз, как я начинаю писать критическую статью, меня начинают осаждать требования и возгласы подобного рода...
Мои мысли сразу же завертелись, но не вокруг наших эмоций по отношению к происходящему, а вокруг 120 000 зрителей, приглашенных VIP, прессы, ..
Этого никто никогда не
отнимет у нас с Анной: мы верили в любовь, от всего сердца верили. Мы
мчались очертя голову на мулету из железобетона. Не смейтесь. Никто ведь
не смеется над Дон-Кихотом, хоть он и сражался с ветряными мельницами.
Долго единственной целью моей жизни было саморазрушение. А потом мне вдруг
захотелось счастья. Это ужасно, я сгораю со стыда, простите меня: однажды
я поддался вульгарнейшему искушению побыть счастливым. Мне еще предстояло
узнать одну вещь: это как раз и был лучший способ саморазрушения.
Сам не знаю, зачем я согласился поужинать у Жан-Жоржа. Есть по-прежнему не
хочется. На сей счет я к себе строг: никогда не ем, пока не проголодаюсь.
Вот он, высший шик: есть, только когда ты голоден, пить, только когда тебе
хочется, и трахаться, только когда у тебя стоит. Ну да ладно, не ждать же
голодной смерти, чтобы повидаться с друзьями. Жан-Жорж наверняка опять
пригласил всю ораву малахольных рыцарей, моих лучших друзей. Никто не
будет говорить о своих проблемах, щадя остальных, им своих хватает. Сменим
тему, чтобы заглушить отчаяние.
Я ошибался. Жан-Жорж дома один. Он хочет меня выслушать. Хватает за
шиворот и трясет, будто я счетчик на платной стоянке, который не выдал ему
талон, проглотив десять франков.
- Вчера я спросил тебя, чего ты ходишь как в воду опущенный, а ты мне
заявил, что любовь, видите ли, длится три года. Нет, ты кому, черт побери,
мозги полощешь? Думаешь, ты в одной из своих книжек? Я-то ведь вижу, что
твой развод здесь ни при чем! Так что хватит дурить, валяй выкладывай!
Иначе на что, по-твоему, я нужен?
Я опускаю глаза, чтобы скрыть их подозрительный блеск. Шмыгаю носом -
вроде бы я простужен. Лепечу:
- Э-э... Нет, правда, я не понимаю, что ты имеешь в виду...
- Перестань. Кто? Я ее знаю?
И тогда я еле слышно, скрепя сердце и сжав коленки, выдаю чистосердечное
признание:
- Ее зовут Алиса.
... Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева его не только не стесняются в средствах, но живут на широкую ногу. Как мы уже упомянули, мужчины, сидевшие за столом, были заняты серьезным разговором. - Мне бы хотелось уладить наше дело именно так, - сказал мистер Шелби. - Нет, я вижу, мы с вами никогда не сторгуемся! Не могу, мистер Шелби, решительно не могу, - сказал его гость, поднимая рюмку с коньяком на свет. - Позвольте, Гейли! Том стоит таких денег. Это незаурядный негр: надежный, честный, смышленый. Под его присмотром хозяйство у меня идет как часы. - Честный, да честность-то негритянская! - усмехнулся Гейли, подливая себе коньяку. - Нет! Честный без всяких оговорок. Том добрый, разумный, набожный негр. Он был принят в лоно церкви четыре года назад, и с тех пор я доверяю ему все: деньги, дом, лошадей. Он у меня повсюду разъезжает один, и мне еще никогда не приходилось сомневаться в его порядочности и преданности. - Многие толкуют, будто набожных негров вовсе не бывает на свете, а на мой взгляд, это неверно, - сказал Гейли в припадке откровенности и широко повел рукой. - В последней партии, которую я отвез в Орлеан нынешний год, был один негр. Вот гимны* распевал - просто заслушаешься! Как на молитвенном собрании! И такой покладистый, тихий... Я на нем неплохо заработал. Купил его по дешевке у одного человека, которому волей-неволей пришлось спускать все свое добро, и чистой прибыли у меня оказалось шестьсот долларов. Да что и говорить! Набожность, если только это настоящий товар, - вещь ценная в негре. ______________ * Гимн - здесь: церковное песнопение.
- Можете быть уверены, что у Тома это настоящий товар, - сказал мистер Шелби. - Да вот, посудите сами: прошлой осенью я послал его в Цинциннати по одному делу. Он должен был доставить мне оттуда пятьсот долларов. Говорю ему: "Том! Доверяю тебе, как христианину. Я знаю, что ты не обманешь своего хозяина". И он вернулся домой, в чем я ни минуты не сомневался. Нашлись низкие люди, которые подговаривали его: "Том, бежал бы ты в Канаду!" - "Нет, не могу, - ответил Том, - хозяин мне верит"...
