Сначала он толькоприкусывал капризно отдельные травки, но скоро вкус жвачки во рту увлекего, и он по-настоящему вник в корм. И в то же время в его голове теклимед..
й становится Мораном, то есть другим, то есть все-таки другим персонажем - метаморфоза, которая еще не покушается на незыблемость рассказываемой истории, вместе с тем вводя в нее аллегориче..
озьми, всякая называется "То да се -- 2000", норовя внушить мысль, что она де посвящена наиважнейшим вопросам, рассмотрение которых невесть почему было отложено на целую тысячу лет..
Для меня первым звоночком стало бритье. Я
брился каждый вечер, чтобы не колоть Анну щетиной, целуя ее в постели. А
потом однажды ночью - она уже спала (я был где-то без нее, вернулся под
утро, типичное мелкое свинство из тех, что мы себе позволяем, оправдываясь
семейным положением) - взял и не побрился. Я думал, ничего страшного, она
ведь и не заметит. А это значило просто, что я ее больше не люблю.
Разводясь, всегда покупают "Расставание" Дана Франка. Там такая
душещипательная первая сцена: в театре, во время спектакля, мужчина
понимает - жена его больше не любит, только потому, что она отнимает руку,
которую он держит в своей. Он пытается снова взять ладонь жены в свою, а
она снова выдергивает ее. Я думал: вот дрянь-то! Ну зачем так измываться?
Неужели так трудно оставить свою руку в руке мужа, черт возьми? Думал,
пока то же самое не случилось со мной. Я стал отталкивать Аннину руку
сплошь и рядом. Она, скажем, ласково возьмет меня за руку, или за локоть,
или положит ладонь мне на колено, когда мы вместе смотрим телевизор, - и
что же я вижу? Вялая белесая ладошка, мягкая такая, на ощупь вроде
резиновой перчатки. Меня так и передергивало. Как будто осьминога в руку
сунули. Я ел себя поедом: Господи, как же я докатился до такого? Сам стал
дрянью из книги Дана Франка. А Анне еще надо было переплетать свои пальцы
с моими. Я делал над собой усилие, невольно морщась. Вскакивал, будто бы
мне приспичило в туалет, а на самом деле - только чтобы избавиться от этой
руки. Потом возвращался, совесть меня мучила, садился и смотрел на эту
руку, которую раньше любил. Руку, которую я попросил у нее перед Богом.
Руку, за которую три года назад отдал бы жизнь, чтобы вот так держать ее в
своей. Смотрел и ничего не чувствовал - только отвращение к себе, стыд за
нее, безразличие и желание разнюниться. И я прижимал к груди этого мягкого
спрута и приникал к нему поцелуем, мокрым от печали и досады.
... Вот вышли молча и дрожим, Но оправляемся мы скоро И с чувством роли говорим, Украдкой глядя на суфлера. И говорим мы о добре, О жизни честной и свободной, Что в первой юности поре Звучит тепло и благородно; О том, что жертва - наш девиз, О том, что все мы, люди,- братья, И публике из-за кулис Мы шлем горячие объятья. И говорим мы о любви, К неверной простирая руки, О том, какой огонь в крови, О том, какие в сердце муки; И сами видим без труда, Как Дездемона наша мило, Лицо закрывши от стыда, Чтоб побледнеть, кладет белила. Потом, не зная, хороши ль Иль дурны были монологи, За бестолковый водевиль Уж мы беремся без тревоги. И мы смеемся надо всем, Тряся горбом и головою, Не замечая между тем, Что мы смеялись над собою! Но холод в нашу грудь проник, Устали мы - пора с дороги: На лбу чуть держится парик, Слезает горб, слабеют ноги... Конец.- Теперь что ж делать нам? Большая зала опустела... Далеко автор где-то там... Ему до нас какое дело? И, сняв парик, умыв лицо, Одежды сбросив шутовские, Мы все, усталые, больные, Лениво сходим на крыльцо. Нам тяжело, нам больно, стыдно, Пустые улицы темны, На черном небе звезд не видно - Огни давно погашены... Мы зябнем, стынем, изнывая, А зимний воздух недвижим, И обнимает ночь глухая Нас мертвым холодом своим.
1861
* * * Сухие, редкие, нечаянные встречи, Пустой, ничтожный разговор, Твои умышленно-уклончивые речи, И твой намеренно-холодный, строгий взор,- Всё говорит, что надо нам расстаться, Что счастье было и прошло...
Но в этом так же горько мне сознаться, Как кончить с жизнью тяжело.
Так в детстве, помню я, когда меня будили И в зимний день глядел в замерзшее окно,- О, как остаться там уста мои молили, Где так тепло, уютно и темно! В подушки прятался я, плача от волненья, Дневной тревогой оглушен, И засыпал, счастливый на мгновенье, Стараясь на лету поймать недавний сон, Бояся потерять ребяческие бредни...
