Они умертвили и других Княжеских Отроков, которые не хотели спасаться бегством, но все легли на месте...
ятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно,..
- "А волы?" - "Всех распродал! Отец отпустил со мною тридцать пар-остался налицо вот этот батог".- "Хорошо же ты отцу припрочиваешь на старость!..
Здесь я понял, что все наши трагедии проистекали оттого, что мы выходили из дома. Внешний мир - для нас ад, а те, кто в нем бродят,- заблудшие тени. Паскаль прав: "Все горе людей происходит лишь оттого, что они не могут спокойно сидеть в одной комнате". Нет ничего прекраснее, чем запереться наедине с любимой женщиной. Больше всего на свете я обожаю по вечерам чистить зубы рядом с Анной, по утрам находить ее колготки на спинке своего стула, а днем ходить вместе с ней за покупками. Никакой фальшивый сентиментализм не может сравниться с чувством, переполняющим меня, когда Анна в кухне напевает за чисткой картошки. Никакой порнофильм не возбуждает так, как когда я вижу ее в ванной с глазами, полными шампуня. Альбер Коэн ошибался: любовь убивают не звуки смывного бачка. Ее убивает страх перед скукой, который превращает наши пламенные мечты в отфильтрованные кондиционером кошмары. На самом деле звуки смывного бачка убивают эту скуку, равно как и запахи поджаренного хлеба, и старые летние фотографии, и забытые на ночном столике браслеты, и дурацкая записка в кармане пиджака, от которой слезы наворачиваются на глаза. Лучшее лекарство против повседневности-это культ повседневности во всей ее изменчивости. Мужчины боятся супружеской жизни по одной-единственной причине: страх перед рутиной. Этот страх скрывает под собой другой - страх моногамии. Эти парни никак не способны предположить, что могут всю жизнь прожить с одной женщиной. Решение здесь очень простое: надо, чтобы она была одновременно серой мышкой и путаной, женщиной-вамп и лолитой, секс-бомбой и испуганной девственницей, сиделкой и больной. Если женщина вашей жизни имеет бесчисленные воплощения, зачем вам идти на сторону? И тогда ваша повседневная жизнь перестанет быть жизнью каждодневной. Я смотрю на Анну, и что же я вижу? По утрам это зрелая женщина, растрепанная, с хрипловатым голосом, которая умывается, слушая радио. Десять минут спустя это уже другая: нежная подруга, которая сплевывает вишневые косточки в окно. Снова в кровати: Анна уже третья - чувственная, пылающая плоть. И так далее. За одно утро я знакомлюсь с двумя десятками разных женщин от примерной маленькой девочки, которая смотрит телевизор, жуя жвачку за оттопыренной щекой, до вульгарной секретарши, полирующей ногти у телефона, а между ними - депрессивная истеричка, которая умирает от беспокойства, неподвижно глядя в потолок, и романтичная любовница. И как я могу, скажите на милость, от этого устать? Не нужно придумывать никаких обманов, запутанных уловок и стратегий, чтобы заставить мою любовь разгореться с новой силой: Анна -это целый гарем в одном лице. Сегодня утром произошло нечто странное: я убил Анну. Она мыла посуду, а я вошел в кухню с ружьем в руке. Она мне улыбнулась и сказала, чтобы я прекратил дурачиться, что это опасно, но я заставил ее замолчать, ударив прикладом в висок. Сбитая с толку, она упала на каменный пол, так что я успел зарядить винтовку и выстрелить ей в живот. Она не долго кричала: другая пуля попала в голову. После выстрела я рухнул на колени от боли. Господи Иисусе, что на меня нашло? Сердце мое разрывалось, я укокошил мою единственную любовь и теперь выл над ее распростертым телом. Наконец впервые в жизни меня постигло Горе... То, что я только что тут наговорил,- совершенная ложь. Анна жива и здорова, вот она несет мне кофе. Мы будем жить вечно и счастливо, и у нас будет много детей, которые будут резвиться, обдирать коленки на скалистых пляжах в Бидаре, потом возмужают и будут сдавать напрокат лодки. Анна с улыбкой обратила на меня два синих моря своих глаз, ибо прочла мои мысли. Влюбленный прожигатель жизни - это человек, который готов вот-вот перевернуть страницу. Но как быть, если эта страница последняя? Моссан-лез-Альпий, июнь 1990
... Подобного вида внушительных мужчин можно было видеть в качестве ночных швейцаров в самых подозрительных гостиницах на окраинах Киева, Одессы или Варшавы. Идите, -- сказал он и пропустил нас по очереди, оставляя между собой и дверью такую узкую щель, что я поневоле прикоснулся к нему. Мне кажется, будь у меня в эту минуту с собой револьвер, он сам собою, повинуясь магнитной силе этих черных глаз, выскочил бы из кармана. В эту дверь, налево. Просторный и такой же мрачный и пустой, как передняя, в темных обоях кабинет. Три черных кожаных кресла и огромный письменный стол, на котором соблюден чрезвычайный порядок. Из-за стола подымается Ленин и делает навстречу несколько шагов. У него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирожденные всадники. В то же время во всех его движениях есть что-то "облическое", что-то крабье. Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых зверей, например медведей и слонов. Он маленького роста, широкоплеч и сухощав. На нем скромный темно-синий костюм, очень опрятный, но не щегольской; белый отложной мягкий воротничок, темный, узкий, длинный галстух. И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите. Он указывает на кресло, просит садиться, спрашивает, в чем дело. Разговор наш очень краток. Я говорю, что мне известно, как ему дорого время, и поэтому не буду утруждать его чтением проспекта будущей газеты; он сам пробежит его на досуге и скажет свое мнение. Но он все-таки наскоро перебрасывает листки рукописи, низко склоняясь к ним головой. Спрашивает -- какой я фракции. Никакой, начинаю дело по личному почину. -- Так! -- говорит он и отодвигает листки. -- Я увижусь с Каменевым и переговорю с ним...
