- Ты проснулся? Тогда спускайся скорее, завтрак готов. Джоби встал с постели и раздвинул занавески...
За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
- Хорошо. - Первую часть арифметики, вероятно, вы знаете? - Знаю. - А вторую? - Кажется, знаю; впрочем, может быть, и забыл. Я взял лист бумаги и хотел написать з..
Когда я припарковал свой кабриолет перед отелем "Европа" на Вацлавской площади, была уже полночь. Чехи рассматривали нашу машину. Лишь бы на Анну не пялились. (Чехи пялятся.) Я выключаю газ. С гидом в руке мы обошли все ночные заведения. Гид - громко сказано: это были клочки бумаги с адресами, выписанными из газет и со слов нескольких друзей-журналистов. В кафе "Славия" мы встретили Вацлава Гавела, который курил джойнт. Наконец-то хоть один серьезный глава государства. Чешские и словацкие дискотеки наводят тоску. Напоминают зимнюю спортбазу в мертвый сезон. Однако бутылка водки стоит там тридцать франков. Нельзя иметь все сразу. Каждый из нас выпил по одной. Анна, покачиваясь, шла мимо статуй на Карловом мосту. Я брал ее голову в свои закоченевшие ладони и целовал ее в кончик носа, и мы дрожали от счастья. По реке тихо плыла лодка. У меня замерзли уши. Сидя на парапете, я смотрел на ветер, на звезды и на мерцающий свет уличных фонарей. Анна прижималась ко мне и улыбалась. Я молчал. Нет нужды вам все это описывать. На следующий день, в четыре часа пополудни, я вышел из гостиницы, чтобы свершить революцию. Площадь была черна от людей. Наблюдая движение истории, я пытался двигаться вместе с нею. Чехи повсюду зажигали свечи в память о жертвах репрессий. Это напомнило мне груду цветов на улице Месье-ле-Пренс, там, где погиб Малик Уссекин. На Западе траур одет в цветы, а вот свечи веры ставятся прямо в грязь. Как долго они могут гореть? В тот момент, когда я об этом подумал, налетел ветер и две свечи погасли. От революции у меня засосало под ложечкой. Я вернулся в отель. Анна уже сидела в кафетерии, перед ней на столе был приготовлен обильный брэкфаст: черствый хлебец, ломтик ветчины не толще книжной страницы "Плеяды" и чашечка горького кофе. Стоит ли удивляться падению коммунизма! Я заказал "Пильзен" - лучшее в мире пиво. Не будем огульно критиковать все достижения коллективизма. Разве иметь ошибочные идеалы хуже, чем не иметь их совсем? Анна задавалась этим вопросом. Прага бесновалась. Никогда раньше такого не видел: радостная манифестация. Да они и сами этому поражались. Они давно отвыкли улыбаться. На улочках Малы Страны Анна ускорила шаг, а потом отпустила мою руку и побежала вместе с пьяной толпой. Мы устроили догонялки вокруг Замка. Я дал ей фору, чтобы полюбоваться, как ее волосы разлетаются при каждом шаге. Несколько раз она чуть было не оторвалась от моей погони, и в те доли секунды, когда она скрывалась из виду, я почувствовал, насколько моя жизнь была бы пуста без нее. Даже эта революция не могла бы заменить ту, что творилась во мне. Отель "Европа" считается лучшим в Праге.
It is unnecessary to say that Mr. Adams deals with the art of the
Middle Ages after this fashion: he is not of those who would
determine every element in art from its material antecedents. He
realizes very fully that its essential element, the thing that
differentiates it from the art that preceded and that which
followed, is its spiritual impulse; the manifestation may have been,
and probably was, more or less accidental, but that which makes
Chartres Cathedral and its glass, the sculptures of Rheims, the Dies
Irae, Aucassin and Nicolette, the Song of Roland, the Arthurian
Legends, great art and unique, is neither their technical mastery
nor their fidelity to the enduring laws of all great art,--though
these are singular in their perfection,--but rather the peculiar
spiritual impulse which informed the time, and by its intensity, its
penetrating power, and its dynamic force wrought a rounded and
complete civilization and manifested this through a thousand varied
channels.
Greater, perhaps, even than his grasp of the singular entirety of
mediaeval civilization, is Mr. Adams's power of merging himself in a
long dead time, of thinking and feeling with the men and women
thereof, and so breathing on the dead bones of antiquity that again
they clothe themselves with flesh and vesture, call back their
severed souls, and live again, not only to the consciousness of the
reader, but before his very eyes. And it is not a thin simulacrum he
raises by some doubtful alchemy: it is no phantasm of the past that
shines dimly before us in these magical pages; it is the very time
itself in which we are merged...
