.. но что я думал про себя, когда шутил? Думал: "вот до чего я мало потерялся и вполне владею соб..
д. Всякий хоронит дальше свою душевную жизнь; всякий так и смотрит на вас, как будто говорит: "ведь я сюда пришел, чтоб танцевать или чтоб прическу пока..
Затем я спросил, где дом вдовы раввина, и мне его показали. Я вошел во двор, в один из тех дворов, при виде которых у вас возникает сомнение, живет ли здесь кто-нибудь вооб..
Она ждала меня уже час. Насколько я помню, мы не договаривались о встрече. Я спросил, что она здесь делает. - Я могу войти? - спросила она. - Зачем? - ответил я. (Три вопроса подряд.) - Ты что, так меня ненавидишь? (Уже четыре.) - Ты что, не можешь поговорить прямо здесь? (На десятом вопросе я вкачу ей стендалевский поцелуй.) - Марк, почему ты такой злой? Что я тебе сделала? Ты уже неделю не показываешься на глаза, а потом строишь из себя клоуна: что ты себе воображаешь? Мне плохо, я думаю о тебе постоянно, как ты этого не понимаешь? Она задала десять вопросов, и я исполнил обещание, поцеловав ее жадно, взасос. Она плакала, но следует признать: у нее был трудный день. Я предложил ей поехать в Прагу на моей машине. Там была революция. Подарить себе на каникулы революцию - что может придать больше остроты любовным отношениям? Я вытащил Анну на пустынную площадь Согласия, как в финале "Аравии" (Aden Arable). Она настояла на том, чтобы взять с собой собаку ее отца; из-за этого нас не пустили в "Крийон". После чего я попробовал пробиться в "Автомобиль Клуб", но там не пускали уже с женщинами... С отчаяния мы отправились обедать в Енисейские сады, в них больше открытости. Тем не менее нам пришлось пройти туда через заднюю калитку. Франсуа М. здорово нас посмешил. Анна сидела надувшись, опустив голову в тарелку с карпаччо. Жак А. просто валился с ног от усталости. Он ничего не ел. В меню были песочное печенье "Пуалан" и валюта объединенной Европы. Я толкнул ногой под столом Анну, но попал по ноге Франсуа М. Он, очевидно, решил, что это был жест с ее стороны, потому что заговорил с ней об одиночестве верховной власти, одновременно подливая ей в бокал красного вина. Жак А. разлагался прямо на глазах. Метрдотель произвел отвлекающий маневр, пролив на мои кроссовки "Найк" гуакамоль. Я поднялся из-за стола и отправился в туалет. Усевшись на толчок, я понял, что мой зад посредством этого стульчака соприкасается с задами всех великих людей, которые сидели на нем до меня. Я представил, как они сидели здесь, размышляя о грядущем устройстве мира, как они тянутся за бумагой. Меня преисполнила гордость. После этого я мог умереть спокойно. Мне вспомнилось, что при Старом Режиме король срал в присутствии своих придворных. И почему только эта традиция не сохранилась до наших дней? Если бы Президент Республики каждый вечер срал в прямом эфире по телевидению, его, без всякого сомнения, уважали бы несколько больше. Я поделился этими размышлениями с Франсуа М., который подавился от смеха. Жак А. похлопал его по спине, и он выплюнул свой гуляш. Анна слегка повеселела: миссия выполнена.
... Оно даже совсем не заботится о том, чтобы вкоренить в нас высшие, человеческие убеждения; оно хлопочет только о том, чтобы сделать нас учеными, юристами, врачами, солдатами и т. п. Между тем, вступая в жизнь, человек хочет иметь какое-нибудь убеждение, хочет определить, что он такое, какая его цель и назначение. Всматриваясь в себя, он находит уже готовое решение этих вопросов, данное воспитанием, а присматриваясь к обществу, видит в нем стремления, совершенно противоположные этим решениям. Он хочет бороться со злом и ложью,— но здесь-то и оказывается вся несостоятельность его прежнего воспитания: он не приготовлен к борьбе, он должен сначала перевоспитать себя, чтобы выйти на арену бойца... А между тем годы летят, жизнь не ждет, нужно действовать... и человек действует как попало, часто падая под бременем тяжелых вопросов, увлекаясь стремительным течением толпы то в ту, то в другую сторону,— потому, что сам собою он не умеет действовать — в нем не воспитан внутренний человек, в нем нет убеждений. А убеждения даются нелегко: "Только тот может иметь их, кто приучен с ранних лет. проницательно смотреть в себя, кто приучен с первых лет жизни любить искренно правду, стоять за нее горою и быть непринужденно откровенным — как с наставниками, так и с сверстниками"3.
На этом останавливается г. Пирогов. Он указывает зло в воспитании и доказывает свои положения с беспощадной, неотразимой логической силой. Он дает понимать и угадывать причину зла: преобладание внешности в самом воспитании, пренебрежение внутреннего человека. Но каким образом именно убивается в детях внутренний человек, отчего внешнее развивается в них более, от каких частных влияний они выходят на жизненное поприще неприготовленными, бессильными — этого г. Пирогов не разбирает подробно, а опять предоставляет только угадывать. Мы решаемся высказать здесь несколько мыслей об этом, родившихся в нас по прочтении "Вопросов жизни".
Трактуя с своих педагогических высот вопросы о воспитании, мы до сих пор очень сильно напоминали басню, в которой поставили волков в начальники над овцами. Здесь все обстоятельства были прекрасно соображены, все голоса собраны, только одного недоставало: не спросили самих овец...
