чных аукционов, где, как в карточной игре, пылкий библиофил может в пух разориться; но зато я со всеусердием посещал маленькую лавочку, в которой додерживал немного, ..
Было также неприятно и то, что на улице и на соседних крышах собралось много народу, который ничего не делал и любопытно смотрел на Бен-Товита, обвязанного платком, как женщина...
Вы горите, сами и воображаете, что они сияют. - Тут есть много истины, капитан, но между много и все - целое море. Я не говорю о кавказских татарках, ..
Виктория и Жан-Жорж много целовались. Глядя на них, я крепче сжимал свой бокал и начинал искать Анну. Она танцевала в соседней комнате. Мне в голову пришла идея: я пошел поменять компакт-диск. Нам не повредит станцевать какой-нибудь медляк: я вставил в проигрыватель "Stand by me". Быть может, она поймет мой тонкий намек. Но Анна не хотела больше танцевать. Она заявила, что заметила мои маневры с Викторией, что ей все известно и что она ненавидит медленные танцы. Хотя с Викторией я только поздоровался, а она в ответ пожала мне руку. Что я мог сделать? Откровенно говоря, это легкое прикосновение совершенно не стоило того, чтобы поднимать из-за него бучу. Как бы то ни было, я пошел танцевать медляк с Эстель, той самой бывшей подружкой Жан-Жоржа, которую я встретил в Венеции. Она едва держалась на ногах. После этого Анна исчезла. Что за комедия! Она же пропустила все самое главное. Жан-Жорж въехал в гостиную на белом коне, переодетый в викинга, и ручной пилой разрезал свой именинный торт. Я порезал палец осколком стакана, выдавил капельку крови в бокал и разбавил газировкой: все по очереди отведали моего розового "Тейтингера" высшего сорта, урожая 1975 года. Главред одного модного ежемесячного журнала предложил руку и сердце двум девушкам, которые оказались знакомы между собой, и ему пришлось спешно покинуть вечеринку. Я скучал по Анне, но, обидевшись, в течение многих часов оттягивал нашу встречу. "Рита Мицуко" ошибались: любовные истории имеют счастливый конец. Иначе это уже не любовные истории, а романы (или песни "Риты Мицуко"). Похороны отца Анны: ослепительное солнце, приподнятое настроение, птички щебечут на деревьях. Меня не ждали. Прием был прохладным, слезы -чуть теплыми. Вокруг сплошной бомонд. Отовсюду слышались сдавленные смешки. Анна прошла мимо меня, даже не поздоровавшись. И тогда я протянул ей свой подарок: труп моей кошки, убитой тем же утром из ружья. Все присутствующие были скандализованы. Слишком много смертей для такого чудесного дня. Мой подарок Анна не приняла, но в глазах ее промелькнула благодарность. Церемония прошла быстро: наверное, священник торопился на поезд или кто-то еще ждал своей очереди лечь в могилу. Я представил себе эту длинную очередь (явно более длинную, чем очередь перед кинотеатром, где люди стоят друг за другом). Я незаметно покинул собрание, чтобы похоронить свою кошку где-нибудь в сторонке. Ее труп начинал смердеть. Я завернул ее в двойной разворот раздела "Экономика" газеты "Монд", а затем собственноручно стал рыть глинистую землю. Много позже я вернулся домой, напевая "Strawberry Fields Forever", и обнаружил там Анну, сидящую на половике под дверью.
... В одну ночь с удалым приятелем засел я в тесном переулке, и, когда показался кадий, мы на него напали, ограбили по-африкански, то есть кругом, и, прибыв в безопасное место, нашли, что добыча наша состоит из 200 червонных, кроме хорошего кинжала и порядочного перстня. Однако я не беспокоюсь, ибо, если бы на меня взято было подозрение, то и костей моих до сих пор собрать бы нельзя было. Жид (стоявший позади, его подслушивает). Ого, приятель! добрые дела творить изволишь! посмотрим, как-то наградит тебя кадий за такую примерную храбрость. Маронит (сильно испугавшись). Любезный друг! Жид. Какой вздор! этим пустословием потчуй ты своих братьев христиан, а мы любим что-нибудь подельнее, полновеснее. Грек. Да что такое? Я так задумался, что право не слыхал ни одного слова. Прошу иметь меня в стороне. Жид. До тебя и дела нет! - Ну что же, храбрый муж? Маронит. Изволь, изволь! в чем же твоя совесть полагает дело? Жид. И очень докажу, что я совестлив! Три дня тому назад здешний наша Ассан осудил на виселицу - да взыщет на нем господь бог за сне беззаконие - молодого жида, который имел смелость и удачу обидеть какую-то турчанку. Экая важность! долго водили по улицам бедного узника и каждому обывателю грозили повесить его над окном. Не желая видеть такого горестного позорища, каждый платил приставу деньги по состоянию и тем отделывался. Наконец подошли к окнам моего дома и требовали пять червонцев, говоря: ты-де богат. Безбожники! Возможно ли было мне слышать равнодушно такую несносную речь? С негодованием отошел я ст пристава, и тотчас осужденник был повешен над окном той комнаты, в которой я совершаю молитвы, и висит уже третий день. Это было предуведомление, а теперь пойдет самое дело. Ты получил от кадия двести червонцев, - так разделим их честно, и я на счет половины, во-первых, избавлюсь висельника, а во-вторых... Маронит. Но я уже поделился с товарищем своим в рыцарстве. Жид. Плохо же ты сделал, нерасчетливо! - Но так уж и быть; поделимся хотя твоею долею; я очень совестлив! Маронит...
