Настоящий телеспектакль. Рядом за щитом от ветра пожилая пара с радиоприемником, так они прямо испугались. А Джилиан только посмеялась...
За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
В начале тропинки, что вела от дома к фруктовому саду, буйно разрослись кусты вереска. Фермер вышел из сарая, чтобы посмотреть на идущую по тропинке дочь, но та уже исчезла за кустами...
Я видел, как моя любовь тонет в волосах Анны. Венецианцы называют это "послепраздничная хандра". Лично я назвал бы это отходняком. Просыпаюсь от жгучей боли в теле. Оказалось, я привязан к спинке кровати, а Анна стегает меня ремнем. И все время метит в одно и то же место. У меня весь живот горит. Однако сопротивляться начинаю, только когда она решает ударить несколько ниже. После этого она долго меня ласкает, что дает мне время освободиться от пут (два великолепных галстука выброшены на помойку). Потом она садится на меня верхом, и мы кончаем по-быстрому, потому что к полудню надо освободить комнату. Венецианцы называют это "супружеским долгом". Лично я назвал бы это утром трудного дня. Я отложил на время сцену ревности. В конце концов, я не должен был позволять этому актеришке волочиться за Анной. Он принял меня за свингера! В этом моя вина. Тем не менее свою злобу я сохранил при себе, в качестве оружия на случай будущего сведения счетов, как дамоклов меч, как сизифов камень, как танталовы муки, отложенные до греческих календ. В Париже я вернулся в квартиру, лишенную большей части мебели. Виктория все забрала. Не осталось ни кровати, ни кастрюль, ни шампуней, ни будущего. Осталась лишь голодная кошка. Ее мяуканье едва ли могло наполнить эту пустоту. Я взял ее на руки, и она расцарапала мне щеку. Бывают такие дни. Но главное все же осталось: я нашел стакан, лед в холодильнике и запас бурбона в духе великих традиций североамериканской литературы. Я сел на пол и подвел итоги. Что хорошо в разрывах отношений, так это возможность все начать с чистого листа. Можно разобраться в собственном положении. Так вот, после того как я до отказа разобрался в собственном положении, я уснул посреди всего этого. Меня разбудил телефонный звонок в духе великих традиций сименоновских детективов. Звонила Анна: требовала обещаний навечно, нерушимых клятв. Я не пожелал бросаться словами, она бросила трубку. Но главное все же осталось: я нашел стакан (тот же самый), лед... Смотри в начало абзаца, увы... Ненавижу безукоризненно строгих парней. Я уважаю только смешных чудаков, тех, что приходят на снобистские ужины с расстегнутой ширинкой, тех, которым во время поцелуя на голову какает птичка, тех, что каждое утро поскальзываются на банановой кожуре. Быть смешным свойственно человеку. Тот, кто регулярно не становится посмешищем для толпы, не достоин быть причисленным к человеческому роду. Скажу больше: единственный способ узнать, что ты существуешь, это поставить себя в смешное положение. Это "когито" современного человека. Ridiculo ergo sum. Само собой, я частенько осознаю собственное существование.
...
А потом Сусаноо, выйдя один на берег моря, смотрел, как постепенно
исчезал за высокими волнами парус увозившего их судна. Выхваченный
солнечным лучом из дымки тумана, парус, казалось, плыл по небу.
2
Но смерть не миновала дома Сусаноо.
Когда Ясимадзинуми вырос и превратился в благовоспитанного молодого
человека, Кусинада-химэ внезапно заболела и спустя месяц ушла из жизни. У
Сусаноо было несколько жен, но только Кусинада-химэ любил он, как самого
себя. Поэтому, когда была готова усыпальница, он семь дней и семь ночей
молча лил слезы, сидя у еще прекрасного тела своей жены.
Дворец огласили стенания. Особенно печалилась единственная сестра
Ясимадзинуми - Сусэри-химэ, ее непрерывные причитания вызывали слезы даже
на глазах посторонних, проходивших мимо дворца. Так же как брат был похож
на мать, Сусэри-химэ характером своим походила на отца, безудержного в
своих порывах.
Вскоре прах Кусинада-химэ вместе с драгоценностями, зеркалами и
одеждой, которыми она пользовалась при жизни, захоронили под холмом
недалеко от дворца Суга. Не забыл также Сусаноо положить в могилу
одиннадцать ее служанок, которые должны были утешать Кусинада-химэ на пути
в страну духов. Служанки умирали безропотно и быстро. А наблюдавшие это
старики хмурили брови и втайне осуждали Сусаноо:
- Всего одиннадцать! Наш повелитель пренебрегает древними обычаями.
Скончалась первая жена, а с ней идут в страну духов одиннадцать служанок!
Как можно! Всего одиннадцать!
Когда все похоронные церемонии были кончены, Сусаноо неожиданно принял
решение передать власть Ясимадзинуми. Сам же вместе с Сусэри-химэ
переселился за море, в далекую страну Нэногатасу.
Он поселился на безлюдном острове, привлеченный его красотой еще во
время скитаний. На холме в южной части острова он построил крытый
тростником дворец и решил тихо прожить в нем остаток своих дней...
