Я начал было опускать стекло, собираясь обругать мальчишку, но под осуждающими взглядами женщин, дружно устремленными на меня, смешался и отказался от своего намерения...
Итак, опишем, с их голоса, все виды драматической поэзии. Если драматическое произведение писано шестистопными рифмованными ямбами с пиитическими вольностями (необходимое условие!..
У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
Этот дурак разыгрывал перед нею кино, но самое ужасное - она на это повелась! Я вскипел. Вскочил на перила. Анна вскрикнула, но было уже поздно: я кинулся в темные воды Большого Канала. Когда я всплыл на поверхность, надо мной склонились три десятка голов. Хотя я умирал от холода, на сердце у меня потеплело. Совершая подобный байронический поступок, вы даже не представляете, насколько быстро вас снова настигает реальность: промокший до нитки, воняющий илом и мазутом, в смокинге, с которого вода стекала ручьями, с волосами, прилипшими к голове, стуча зубами от холода, завернутый в дурацкое шерстяное одеяло в шотландских мотивах, я успел не раз раскаяться в собственном щегольстве. Но цель была достигнута: Анна покрывала мой лоб губной помадой, называя меня дурачком. Знаменитый актер мог разыгрывать свое кино где-нибудь в другом месте. А я не играл, я действовал! И снова встало солнце, как часто бывает. Мы сидели у воды, намеренно повернувшись спиной к солнцу, восходящему над "Лидо", и вообще ко всем проявлениям коллективного мышления, лишающего вас индивидуальности, и у нас подмерзали зады. Анна держала меня за руку; нельзя же избежать всех клише. Ди-джей дал нам экстази. "Try it, try it, a mucha fun, a mucha crazy". У него был голос как у Чико Маркса. Меня клонило в сон, в тумане слышались звуки фортепьяно, пилюли не оказывали на меня ровно никакого воздействия. Жан-Жорж пытался поцеловать Эстель в шейку. Анна подшучивала над клетчатым костюмом, одолженным мне нашим хозяином, пока мои вещи не высохнут. Он был мне велик размеров на десять. Ну, что дальше? Она что, хочет, чтобы я кинулся от холода? Я обдумывал грандиозную сцену ревности, которую собирался устроить ей потом. Ненавижу стирать свое грязное белье на людях. В особенности когда на мне чужое. Вдруг мне стало жарко. Я вел себя глупо, переживая из-за такой ерунды. Жан-Жорж - мой лучший друг, а Анна - женщина моей жизни. И мне ужасно хотелось сказать им об этом. Мне было важно сказать им эти слова. Люди никогда не разговаривают друг с другом. И неужели мы, которым повезло, что нам было так хорошо вместе, неужели мы будем скрывать это друг от друга? Анна все сильней и сильней сжимала мою руку. Звуки фортепьяно часами кружились в воздухе. Эстель поцеловала Жан-Жоржа. Я все простил Анне, и она прислонилась ко мне. Это была любовь, счастье, истина. Экстази - забавное зелье. Венеции не хватает деревьев. Что мне нужно было от жизни? Достаточно деревьев, шумящих на ветру и капающих под дождем. Мне нужны были только деревья и чье-то плечо. Занимается день, надо попытаться уснуть. Все прогулки имеют свой конец.
... Помните ли Вы, милый Аполлон, что не одна семья ваша да мы, друзья, ждем этого праздника? Прощайте, прощайте - не забудьте преданнейшего
Ивана Гончарова.
P. S. Окуни стали здесь ловиться с конца августа - да как? Охотники ловили в день около ста на Охте.
Что касается до меня, то я вас люблю и помню по-прежнему. К. М<айков>.
Еще слово: как старый учитель, похваляю Вашу новую страсть к отыскиванию надписей на различ<ных> памятниках архитектуры и переводу их на русский язык. Доставленная Вами сюда с переводом прекрасна и носит печать вашего таланта.
Ив. Гончаров.
Что я стану тебе рассказывать в письме моем, любезный Аполлон! Все писавшие к тебе столько старались насказать для тебя интересного, что на мою долю не осталось ни одной крохи, будь она даже мельче чаинки. А между тем прошло полтора месяца с тех пор, как пароход Ольга увез нас от Гаврского парохода, на котором мы выпили с вами по последнему стакану, разменялись последними поцелуями, уронили прощальные слезы, которые, однако, не были последними, - я плакал, стоя у борта нашего возвращавшегося в Петербург опустелого парохода, плакал, посвящая воспоминанию о вас горячие страницы дневника моего, и потом с удовольствием смотрел на слезы Чел<аевой>, <1 нрзб.>, Позд<еевой>, когда они слушали мои рассказы о нашем прощаньи. Я радовался за тебя по поводу всех этих слез, потому что они были неложным свидетельством всеобщей к тебе привязанности; все мы чувствовали лишение тебя как любезного члена нашего общества.Но время разлуки минует, мы снова увидим другдруга, а из обильного дождя слез наших возникнет в твоем воспоминании радуга, которая не смоется забвением; тебе отрадно будет обращаться к этой поре твоей жизни как к поре любви, потому что для человека с чувством любить и быть любимым - это наслаждение, кажется, равносильное. - Извини меня, что я обратился к времени давно прошедшему, но по странному стечению обстоятельств Е<вгения> П<етровна> посылала к вам письма с таким секретом, что мне не удавалось до сих пор сказать тебе, что хотелось, со времени нашей разлуки. О себе не стану тебе ничего рассказывать: есть предметы гораздо занимательнее для тебя - напр<имер>, пятницы...
