Чтo былo бы здecь, ecли бы в пoлoвoдьe Дoнeц нe yнocил cвoим тeчeниeм вceгo этoгo "зoлoтa" вмecтe c oбвaлившимиcя бepeгaми кpyчи! Пocpeдинe пycтoши был вpыт кpeпкий cтoлб...
На указательных пальцах у того и у другого тоже были довольно оригинальные и совершенно одинакие чугунные перстни, на печатках которых была вырезана Адамова голова с лежащими под ней берцо..
Камка - шелковая цветная ткань с узорами. Кампаньяр - участник военного похода. Кастелян - смотритель замка. Кивер - старинный военный головной убор...
Я удовольствовался стаканом воды, наблюдая, как в нем медленно растворяются две таблетки гуронсана (гуронсан -это кокш для слюнтяев). Анна-Мария включила телик и болтала под него без умолку, а я проклинал себя за хилое телосложение. Не сомневаюсь: она наверняка растреплет своей семейке, какие французы дохлятики и слабаки. Ее папаша будет улыбаться, сидя за столом, и распространяться о воссоединении Германии. От одной этой мысли у меня возникала изжога. Какое счастье, что на мне не было пижамы, а то я чувствовал бы себя Шарлоттой Рэмплинг в "Ночном портье". Очевидно, Австрия разбередила во мне манию преследования. Я начал понимать Томаса Бернхарда, ушедшего в добровольное изгнание. К четырем пополудни я вернулся обратно в гостиницу к хулиганам. Было жалко смотреть, как они спят вчетвером в двуспальной кровати. По стенам комнаты стекала белесая пена: ребятки игрались с огнетушителями. Я открыл окно, чтобы выветрить запах угольного ангидрида, выпитого шампанского, "горячей псины" (хот-дога) и холодного пепла. Дневной свет ворвался в комнату. Послышалось недовольное ворчание. - Подъем! Подъем! - прокричал я, как бригадир моего эскадрона в 120-м железнодорожном полку, в Фонтенбло. Мы прогулялись по Вене, но уже без вдохновения. В послепраздничных днях нет никакой радости. Все кафешки были закрыты. Что за странная мания у этих народов -не работать по воскресеньям! В Париже по Господним дням все магазины открыты. Вена же представляла собой вымерший город. А может, в честь нашего приезда ввели комендантский час? Жители как будто попрятались за своими ванильно-розовыми ставнями. Возвращение на вокзал было печальным. В сравнении с ним даже бегство французской армии из России - увеселительная прогулка. Жан-Жорж запутался в литературных цитатах. В потоке невежественных педантичных подробностей он смешивал Цвейга, Фрейда, Музиля, Гитлера и Шницлера. И даже не упомянул о моих любимых австрийцах Гофманстале и Ники Лауда. В одном тем не менее он не ошибался: подобно нам, эти великие люди чувствовали себя здесь не в своей тарелке. Кто-то из нас, переиначив, процитировал строчки из "Моста Мирабб" Аполлинера ("VIENNE la nuit, sonne 1'heure", и т. д.), и у меня начался приступ непроизвольной рвоты. Это было действительно хуже, чем русская кампания 1812 года. По крайней мере тогда гвардия умирала, но не сдавалась... Вечером мы сели в поезда и разъехались по домам.
Часть третья. Обманчивый рай Только Бог повсюду. А сразу под ним - Джеймс Браун. Джеймс Браун Раньше это называлось "млеть". Лично я сказал бы, что "балдел от Анны", ибо надо жить в ногу со временем.
... Ночь никогда не уходила от нас и не отдыхала за горами, чтобы прийти оттуда крепкой, ясно-черной и спокойной. Оттого она была всегда такая усталая, задыхающаяся и угрюмая. Злая она была. Случилось так, что невыносимо ей делалось слушать наши вопли и стоны, видеть наши язвы, горе и злобу, и тогда бурной яростью вскипала ее черная,. глухо работающая грудь. Она рычала на нас, как плененный зверь, разум которого помутился, и гневно мигала огненными страшными глазами, озарявшими черные, бездонные пропасти, мрачную, гордо-спокойную стену и жалкую кучку дрожащих людей. Как к другу, прижимались они к стене и просили у нее защиты, а она всегда была наш враг, всегда. И ночь возмущалась нашим малодушием и трусостью и начинала грозно хохотать, покачивая своим серым пятнистым брюхом, и старые лысые горы подхватывали этот сатанинский хохот. Гулко вторила ему мрачно развеселившаяся стена, шаловливо роняла на нас камни, а они дробили наши головы и расплющивали тела. Так веселились они, эти великаны, и перекликались, и ветер насвистывал им дикую мелодию, а мы лежали ниц и с ужасом прислушивались, как в недрах земли ворочается что-то громадное и глухо ворчит, стуча и просясь на свободу. Тогда все мы молили: - Убей нас! Но, умирая каждую секунду, мы были бессмертны, как боги. Проходил порыв безумного гнева и веселья, и ночь плакала слезами раскаяния и тяжело вздыхала, харкая на нас мокрым песком, как больная. Мы с радостью прощали ее, смеялись над ней, истощенной и слабой, и становились веселы, как дети. Сладким пением казался нам вопль голодного, и с веселой завистью смотрели мы на тех четырех, которые сходились, расходились и плавно кружились в бесконечном танце. И пара за парой начинали кружиться и мы, и я, прокаженный, находил себе временную подругу. И это было так весело, так приятно! Я обнимал ее, а она смеялась, и зубки у нее были беленькие, и щечки розовенькие-розовенькие. Это было так приятно...
