... В кружке можно самым безмятежным и сладостным образом
дотянуть свою полезную жизнь, между зевком и сплетнею, до той самой эпохи,
когда грипп или гнилая горячка посетит ваш домашний очаг и вы проститесь с
ним стоически, равнодушно и в счастливом неведении того, как это все было с
вами доселе и для чего так все было? Умрешь в потемках, в сумерки, в
слезливый без просвету день, в полном недоумении о том, как же это все так
устроилось, что вот жил же (кажется, жил), достиг кой-чего, и вот теперь так
почему-то непременно понадобилось оставить сей приятный и безмятежный мир и
переселиться в лучший. В иных кружках, впрочем, сильно толкуют о деле; с
жаром собирается несколько образованных и благонамеренных людей, с
ожесточением изгоняются все невинные удовольствия, как-то сплетни и
преферанс (разумеется, не в литературных кружках), и с непонятным увлечением
толкуется об разных важных материях. Наконец потолковав, поговорив, решив
несколько общеполезных вопросов и убедив друг друга во всем, весь кружок
впадает в какое-то раздражение, в какое-то неприятное расслабление. Наконец
все друг на друга сердятся, говорится несколько резких истин, обнаруживается
несколько резких и размашистых личностей и - кончается тем, что все
расползается, успокоивается, набирается крепкого житейского разума и
мало-помалу сбивается в кружки первого вышеописанного свойства. Оно,
конечно, приятно так жить; но наконец станет досадно, обидно досадно. Мне,
например, потому досадно на наш патриархальный кружок, что в нем всегда
образуется и выделывается один господин, самого несносного свойства. Этого
господина вы очень хорошо знаете, господа. Имя ему легион. Это господин,
имеющий доброе сердце и не имеющий ничего, кроме доброго сердца. Как будто
какая диковинка - иметь в наше время доброе сердце! Как будто, наконец, так
нужно иметь его, это вечное доброе сердце! Этот господин, имеющий такое
прекрасное качество, выступает в свет в полной уверенности, что его доброго
сердца совершенно достанет ему, чтоб быть навсегда довольным и счастливым...